пиками с насаженными на них окороками, цервелатами и
  колбасами. Нам слышно было, как осаждающие рычат от ярости и вожделения.
  Мы пришли в отличное расположение духа; и, чтобы использовать его вполне
  (когда затеял шутку, обглодай ее до косточек!), с наступлением вечера мы
  расставили под ясным небом на откосах, пользуясь стенами как ширмой,
  столы, нагруженные снедью и бутылками; мы сели пировать, с великим шу-
  мом, распевая и чокаясь за здравие широкой масленицы. Те чуть не полопа-
  лись от бешенства. Так этот день прошел по-хорошему, без особого вреда,
  если не считать того, что один из наших, толстый Гено из Пуссо, пожелал,
  подвыпив, пройтись по стене со стаканом в руке, чтобы их подразнить, и
  ему из мушкета враги искрошили и стакан и мозги. И мы, с нашей стороны,
  покалечили одного или двоих, в ответ. Но нашего настроения это не омра-
  чило. Известно, на всякой пирушке бывают разбитые кружки.
   Шамай поджидал ночи, чтобы выбраться из города и вернуться к себе.
  Как мы его ни уговаривали:
   - Друг, это дело опасное. Лучше пережди. Бог позаботится о твоих при-
  хожанах, - он отвечал:
   - Мое место посреди моей паствы. Я господня рука; без меня бог будет
  однорук. А со мной он им не будет, я ручаюсь.
   - Верю, верю, - сказал я, - ты это доказал, когда гугеноты осаждали
  твою колокольню и ты тяжелой булыгой укокошил их капитана Папифага.
   - Нехристь был очень удивлен, - сказал Шамай. - И я не меньше. Я че-
  ловек добрый и не люблю вида крови. Это отвратительно. Но черт его