тов,
  птиц, вивших себе гнезда, и ястреба над равниной, кружившего в небе ко-
  лесом. Мы вспоминали, смеясь, какую славную шутку мы как-то сыграли с
  Шамайем. Несколько месяцев кряду мы с Пайаром из кожи лезли вон, обучая
  Дрозда в клетке гугенотскому песнопению. Затем пустили его в сад к гос-
  подину кюре. Пообжившись там, он сделался наставником прочих дроздов в
  деревне. И Шамай, которому их хорал не давал покою, когда он читал свой
  молитвенник, крестился, чурался, думал, что дьявол к нему в сад забрал-
  ся, заклинал его и в ярости своей, притаясь за ставнем, подстреливал не-
  чистого. Впрочем, он не так уж от этого страдал. Потому что, убив дьяво-
  ла, он его съедал.
   Беседуя, мы, наконец, пришли.
   Брав, казалось, спал. Дома вдоль улицы зевали, разинув двери, под
  солнышком пригожим в глаза прохожим. Единственным человеческим лицом был
  над канавой зад мальчишки, который прохлаждался, спустив штанишки. Но по
  мере того как мы с Пайаром, взявшись под руку и разговаривая, подходили
  все ближе к середине местечка, шагая по дороге, усеянной соломою и ко-
  ровьим пометом, до нас все громче доносилось словно гудение рассерженных
  пчел. И когда мы вышли на церковную площадь, она оказалась запруженной
  людьми, которые размахивали руками, шумели и голосили. Посередине, у ка-
  литки своего сада, Шамай, красный от злости, орал, грозя прихожанам ку-
  лаками. Мы старались понять, в чем дело, но слышали только гул голосов:
   "Гусеницы, жуки, полевые мыши... Господи, услыши..."
   А Шамай