у я ничего бы не стал говорить (хотя, между нами, это идоло-
  поклонство мне претит. Иисусе милостивый, или ты напрасно умирал?), если
  бы эти бродяги меня-то хоть не вмешивали в небесные передряги. Но они
  прямо с ума сошли, они желают пользоваться мною и святым крестом, как
  талисманом, против всего, что им грозит изъяном. То это крысы, которые у
  них пожирают хлеб в амбарах. Крестный ход, заклинания, молитвы святому
  Никасию. Морозный декабрьский день, снегу по пояс; я схватил прострел...
  То это гусеницы. Молитвы святой Гертруде, крестный ход. На дворе март:
  град, талый снег, мерзлый дождь; я охрип, кашляю по сей день... Сегодня
  - жуки. Опять крестный ход! Я должен обходить их сады (свинцовый солнце-
  пек, тучи пузатые и сизые, как мухи, будет гроза, в самый раз схватить
  воспаление легких) и должен распевать: "Ibi ceciderunt делающие беззако-
  ние, atque изринуты sunt и не возмогут stare..." [3]. Ведь изринутто бу-
  ду я! "Ibi cecidit [4] Шамай Батист, по прозвищу Сладостный, кюре..."
  Нет, нет, нет, покорнейше благодарю! Мне спешить некуда. Самая веселая
  шутка, и та приедается. Мое ли дело, скажите, пожалуйста, морить им гу-
  сениц? Если жуки им мешают, пусть они обезжучиваются сами, бездельники
  этакие! Береженого бог бережет. Было бы очень просто сложить руки и го-
  ворить кюре: "Исполни то, исполни это!" Я исполняю волю божию и мою: я
  пью. Я пью. Пейте и вы... А они, если им угодно, пусть осаждают мой дом!
  Мои друзья, мне все равно; пусть будет твердо решено, что они