и тот. Что же касается корбиньийского аббата, то все эти монахи,
  чтобы отбить у нас покупателей, готовы торговать, если бы могли, ан-
  гельским молоком, архангельскими сливками и серафимьим маслом. Ты мне
  про них не говори! Монах и кюре - это собака и кошка.
   - Так ты, кюре, не веришь в эти мощи?
   - Нет, в их мощи не верю, я верю в свои. У меня есть плечевой отрос-
  ток лопатки святой Диетрины, который лишавым просветляет мочу и цвет ли-
  ца. И у меня есть теменная кость святого Паклия, которая изгоняет бесов
  из бараньих животов... Нельзя ли не смеяться? Ты скалишь зубы, нехристь?
  Так ты ни во что не веришь? У меня имеются грамоты (слепец, кто усомнил-
  ся бы! Я за ними схожу), на пергаменте и за подписом; ты убедишься, убе-
  дишься в их подлинности!
   - Сиди, сиди и оставь свои бумаги. Ты и сам в них не веришь, Шамай, у
  тебя нос шевелится... Чья бы она ни была, откуда бы она ни взялась,
  кость всегда будет кость, и кто ей поклоняется - идолопоклонник. Всякой
  вещи свое место; мертвых - на кладбище! Я так верю в живых, верю тому,
  что сейчас день, что я пью и рассуждаю, - и рассуждаю превосходно, - что
  дважды два четыре, что земля есть неподвижное светило, затерянное среди
  вращающегося пространства; я верю в Ги Кокиля и могу прочесть тебе, если
  хочешь, наизусть Свод обычаев нашего Неверского края; я верю также в
  книги, где капля за каплей процеживаются человеческое знание и челове-
  ческий опыт; но прежде всего я верю в свой разум. И (само собой разуме-
  ется)