итель, чтобы им изрыгнуть собственную голову вместе с золотом, кото-
  рого они нажрались!
   По этому поводу мы наговорили такого, что было бы неосторожно все это
  записывать: ибо, напав на этот лад, все мы распелись дружно. Исполнили
  мы также несколько вариаций на тему о долгополых вельможах, о туфленос-
  ных святошах, жирных прелатах и о тунеядцах-монахах. Я должен сказать,
  что самые лучшие, самые блестящие песнопения импровизировал в данном
  случае Шамай. И наше трио продолжало идти в такт, каждый из нас как еди-
  ный глас, когда после падочных мы коснулись припадочных, после лицемеров
  - всяких изуверов, фанатиков-живоглотов, католиков и гугенотов, всех
  этих болванов, которые, желая внушить любовь к всевышнему, дубьем и ме-
  чом вгоняют ее ближнему! Господь бог не ослятник, чтобы понукать нас
  палкой. Кто желает погубить свою душу, пусть себе ее губит! Надо ли еще
  мучить его и жечь живьем? Господи помилуй, оставьте нас в покое! Пусть
  всякий живет себе, в нашей Франции, и не мешает жить другим! Последний
  нечестивец и тот-христианин: ведь бог принял смерть за всех людей. И по-
  том, и наихудший и наилучший, оба они в конце концов жалкие твари: и,
  сколь ни будь они суровы и горды, они похожи, как две капли воды.
   После чего, устав от разговора, мы запели, затянув в три голоса сла-
  вословие Вакху, единственному богу, насчет которого ни я, ни Пайар, ни
  кюре не спорили. Шамай заявлял во всеуслышание, что его он предпочитает
  тем, о которых разглагольствуют в своих