лел, чтобы нам доставался весь
  труд, а чтобы Адам шатался и там и тут, заложив руки за спину. Я хочу,
  чтобы и он тоже страдал, и хочу, чтобы ему было тяжело. А иначе, если бы
  ему было весело, прощелыге, было бы отчего разувериться в боге! К
  счастью, имеюсь я, чтобы исполнить его святую волю. Перестанешь ты сме-
  яться? За работу, если хочешь, чтобы кипел горшок!.. Извольте видеть,
  как он меня слушает! Да сдвинешься ли ты с места?
   Я отвечаю с мягкой улыбкой:
   - Сдвинусь, красавица. Грех было бы сидеть дома в этакое утро.
   Я вхожу в мастерскую, кричу подмастерьям:
   - Мне нужен, друзья мои, кусок дерева, упругий, нежный и плотный. Я
  схожу к Риу посмотреть, нет ли у него на складе хорошенькой трехдюймовой
  доски. Гоп! Каньа! Родине! Пойдемте выбирать!
   Мы с ними выходим. Старуха моя кричит. Я ей говорю:
   - Пой на здоровье! Можно было и не давать такого совета. Ну и музыка!
  Я стал насвистывать, чтобы вышло звучнее. Добряк Каньа говорит:
   - Что вы, хозяйка! Можно подумать, что мы отправляемся путешество-
  вать. Через каких-нибудь четверть часика мы будем дома.
   - С этаким разбойником, - сказала она, - кто может поручиться?
   Било девять часов. Мы направлялись в Бейан, путь туда недолгий. Но на
  Бевронском мосту останавливаешься мимоходом (надо же осведомиться о здо-
  ровье, встречаясь с народом), приветствуешь Фетю, Гадена и Тренке, по
  прозвищу Жан-Красавец, которые начинают свой день, сидя на плотине и
  глядя, как течет вода. Беседуешь минутку о том