о сем. Затем мы двигаемся
  дальше, честь честью. Мы люди совестливые, идем прямой дорогой, ни с кем
  не заговариваем (правда, навстречу нам никто не попадается). Но только
  (человек чувствителен к красотам природы) залюбуешься небом, весенними
  побегами, яблоней в цвету, возле стен, во рву, заглядишься на ласточку,
  постоишь, поспоришь, откуда ветер...
   На полудороге я спохватываюсь, что еще не поцеловал сегодня моей Гло-
  ди. Я говорю:
   - Вы себе ступайте. Я сделаю крюк. У Риу я вас настигну.
   Когда я подходил, Мартина, моя дочь, мыла свою лавку, не жалея воды и
  не переставая тараторить, тараторить и тараторить то с одним, то с дру-
  гим, с мужем, с мальчишками, с подручным и с Глоди, да еще с двумя-тремя
  соседками, с которыми она хохотала до слез, не переставая тараторить,
  тараторить и тараторить. А когда она кончила - не тараторить, а мыть, -
  она вышла и выплеснула ведро на улицу, со всего размаха. Я остановился
  было в нескольких шагах, чтобы ею полюбоваться (она мне радует глаза и
  душу, что за кусочек!), и половина ведра угодила мне в ноги. Она расхо-
  хоталась пуще прежнего, а я еще громче, чем она. Ах, эта галльская кра-
  савица, смеющаяся мне в лицо, С черными волосами, которые пожирают ей
  лоб, густыми бровями, горячими глазами и губами еще - более горячее,
  красными, как угли, и пухлыми, как сливы! Плечи и руки у нее были голые,
  а подол дерзко подоткнут, она сказала:
   - В добрый час! Тебе, что же, досталось все? Я отвечал:
   - Почти что так: но я воды не