оюсь, лишь бы не требовалось ее пить.
   - Входи, - сказала она, - Ной, спасшийся от потопа, Ной-виноградарь.
   Я вошел, увидел Глоди в короткой юбочке, примостившуюся под прилав-
  ком.
   - Здравствуй, маленькая булочница!
   - Готова биться об заклад, - сказала Мартина, - что я знаю, почему ты
  так рано ушел сегодня из дому.
   - Ты можешь не бояться проигрыша, тебе причину знать легко, ты сосала
  ее молоко.
   - Так это мать?
   - А то кто же?
   - Какие трусы эти мужчины! Флоримон, который как раз входил, принял
  это на свой счет. Он напустил на себя оскорбленный вид. Я ему сказал:
   - Это мне. Не обижайся, юноша!
   - Хватит на обоих, - сказала она, - не будь таким жадным.
   Тот изображал по-прежнему уязвленное достоинство. Это настоящий бур-
  жуа; он не допускает, чтобы над ним можно было посмеяться; и когда он
  видит нас вдвоем, меня с Мартиной, он настораживается, он с недоверчивым
  взглядом ждет, какие слова издаст наш смеющийся рот. Ах, бедные мы! Ка-
  ких только козней нам не приписывают!
   Я сказал с невинным видом:
   - Ты шутишь, Мартина; я знаю, Флоримон в своем доме хозяин; он не
  даст себя оседлать, как я. К тому же и его Флоримонда тиха, смиренна,
  покорна, воли у нее нет, ни слова не скажет в ответ. Эта славная девушка
  вся в меня, который всегда был человеком робким, послушным и забитым!
   - Да перестанешь ли ты издеваться над людьми! - воскликнула Мартина,
  стоя на коленях и наново протирая (уж я тру, тру, тру) с остервенелой
  радостью оконные стекла.