И за этой работой (она работала, а я смотрел) мы перекидывались слав-
  ными и сочными словечками. В глубине лавки, которую Мартина наполняла
  своим движением, своей речью, своей сильной жизнью, сидел, забившись в
  угол, Флоримон, недовольный и хмурый, обиженной фигурой. В нашем общест-
  ве ему всегда не по себе; он пугается смелых шуток, ядреных галльских
  прибауток; они задевают его достоинство; ему непонятно, что можно сме-
  яться от здоровья. Человек он маленький, бледненький, худенький и угрю-
  мый; вечно на все жалуется; ему кажется, что все плохо, должно быть, по-
  тому, что он ничего, кроме себя, не видит. Обмотав полотенцем свою цып-
  лячью шею, он сидел с беспокойным лицом и ворочал глазами то вправо, то
  влево; наконец, он сказал:
   - Здесь дует со всех сторон, как на башне. Все окна отворены.
   Мартина, не оборачиваясь, ответила:
   - Вот тоже! А мне так душно.
   Некоторое время Флоримон терпел на своем стуле... (Сквозняк, по прав-
  де говоря, стоял такой, что хоть куда...) И вылетел пулей. Моя молодка,
  не вставая с колен, подняла голову и сказала, добродушно и весело подт-
  рунивая:
   - Он опять залезет в печь.
   Я спросил ее лукаво, по-прежнему ли она ладит со своим пекарем. Она,
  разумеется, не стала говорить, что нет. Вот упрямая плутовка! Хоть на
  куски ее разрежь, она никогда не сознается в ошибке.
   - А почему бы мне с ним не ладить? - сказала она. - Он мне весьма по
  вкусу.
   - Я-то поел бы, - говорю. - Но у тебя рот большой, маленький пирожок
  на один