дочкой, дразнил пескарей.
   Я вошел в сарай. Стоит мне очутиться посреди красивых стволов, кото-
  рые лежат, раздетые догола, и почуять свежий запах опилок, честное сло-
  во, время и воды могут течь, сколько им угодно. Я готов без устали щу-
  пать эти бока. Для меня дерево милее женщины. У всякого своя страсть.
  Это ничего, что я знаю заранее, которое из них я хочу и возьму. Если бы
  я был в Турции и увидел на базаре свою любимую посреди дюжины красивых
  обнаженных девушек, неужели вы думаете, что моя любовь к милой помешала
  бы мне, мимоходом, вкусить глазами прелести остального стада? Я не так
  глуп! На то ли бог дал мне глаза, жадные к красоте, чтобы, когда она яв-
  ляется, я стал их закрывать? Нет, они у меня отворены шире ворот. Все
  туда входит, ничего не ускользнет. И подобно тому, как под кожей у хит-
  рых женщин я умею, старый плут, угадывать их желания и тайну их мысли,
  лукавой и опасной, так и под корою моих деревьев, шершавой и атласной, я
  умею распознавать их сокрытую душу, которая вылупится из яйца, - если я
  пожелаю ее высидеть.
   Пока я собираюсь пожелать, Каньа, которому не сидится (это живоглот;
  только мы, старики, умеем смаковать), переругивается со сплавщиками, ко-
  торые шатаются на том берегу Иояны или торчат на Бейанском мосту. Ибо
  если в наших предместьях птицы и разные, то обычай у них один: вкопав-
  шись задом в перила, сидеть весь день на мостах или промачивать горло в
  злачных местах. Разговор - так уж принято - между сынами Беврона и сына-
  ми