еема состоит из прибауток. Господа иудеи величают нас мужиками,
  бургундскими улитками и дармоедами. А мы отвечаем на эти любезности, на-
  зывая их "лягвами" или щучьими рылами. Я говорю - мы, потому что, когда
  я слышу молитвословия, не могу не вставить и сам: "Господи, помилуй!"
  Просто из вежливости. Когда к вам обращаются, надо ответить. После того
  как мы учтиво обменялись кое-какими ласковыми выражениями (что это, ни-
  как уже полдень звонят? Я даже вздрагиваю. Вот так так! Ну, брат Время,
  дружок, и бежит же у тебя песок!), я прошу наших добрых сплавщиков,
  во-первых, помочь Каньа и Робине Нагрузить мою тележку и, во-вторых, от-
  везти ее в Бевррн вместе с деревом, которое я выбрал. Они во все горло
  трубят:
   - Чертов Брюньон! Ты, однако, не стесняешься! И все-таки слушаются,
  хотя и трубят. Они меня любят.
   Возвращались мы вскачь. Люди, стоя в дверях, смотрели нам вслед, вос-
  хищаясь нашим усердием. Но, когда моя упряжка вкатила на Бевронский мост
  и мы застали всех трех воробьев, Фетю, Гадена и Тренке, по-прежнему со-
  зерцающими течение вод, ноги остановились, а языки пустились во всю
  прыть. Эти поносили тех за то, что они что-то делают. Те поносили этих
  за то, что они ничего не делают. Певцы перебрали весь свой репертуар. А
  я сидел на тумбе и мирно ждал конца, чтоб увенчать победой лучшего пев-
  ца. Как вдруг слышу над самым УХОМ:
   - Разбойник! Наконец-то пожаловал! Изволь-ка рассказать, где это ты
  коротал время с девяти часов между Бевроном и Бейаном?