ятому Марты - ну, я поспел на площадь (вот нес-
  частье!), когда свадьба уже вошла в церковь. Что тут делать - необходимо
  было подождать, пока она выйдет. Но эти проклятые кюре могут слушать
  свое пение без конца. Чтобы убить время, я кое-как проник, немало попо-
  тев, в церковь, вежливенько протискиваясь между снисходительных животов
  и мясистых задов; но в притворе меня облегла людская перина, и я оказал-
  ся, как в постели, в тепле и в пуху. Если бы не святость храма, у меня
  бы возникли, должен сознаться, игривые мысли. Но надо быть серьезным,
  всему свое время и место; и, когда нужно, я умею быть степенным, как
  осел. Но иной раз случается, что высунется кончик уха и осел ревнет. Так
  случилось и тут, ибо, когда я созерцал, смиренно и благоговейно, разинув
  рот, чтобы лучше видеть, радостное жертвоприношение целомудренной Люкрес
  господину д'Амази, четыре охотничьих рога - святой Губерт свидетель -
  затрубили, сопровождая богослужение, в честь охотника; не хватало только
  собак; а очень жалко! Я поборол смех; но, разумеется, не удержался от
  того, чтобы не просвистеть (тихонечко) напев. Но вот наступило роковое
  мгновение, когда на вопрос любопытного кюре невеста отвечает "да"; наду-
  тые щеки лихо затрубили поимку; тут я не выдержал и крикнул:
   - Улюлю! Вы себе представляете, какой поднялся смех! Но приблизился
  швейцар, хмуря брови. Я съежился и, крадучись сквозь гущу бедер, вышел
  вон.
   Я очутился на площади. Компания там подобралась достаточная. Все, как
  и