и, возле дверей, друг против дружки, этих
  разъяренных зверей, из которых каждый не давал прохода сопернику. А так
  как в святом месте они не смели кричать, то видно было только, как они
  шевелят носом и губами, пучат глаза, пыжатся, хмурят лоб, пыхтят, наду-
  ваются, и все это без единого звука. Мы держались за животики; и, споря
  и гуторя, мы тоже разделились, кто за кого. Люди пожилые - за судью,
  представителя господина герцога (кто желает почета для себя, тот требует
  почета и к другим); молодые петухи - за нашего голову, поборника наших
  вольностей. Я стоял за того, на чьей стороне будет торжество. И народ
  кричал, подзадоривая каждый своего:
   - Ну, ну вали, мосье Грассе! Укуси его за гребешок, господин Пето!
  Так, так, заткни ему глотку! Нука, смелей, лошадушка!..
   Но эти клячи только фыркали от ярости друг другу в нос и рук в дело
  не пускали, боясь, должно быть, помять свои красивые наряды. Таким обра-
  зом, препирательство грозило затянуться до бесконечности (потому что
  языки-то у них не отсохли бы), если бы не господин кюре, который начал
  бояться, что опоздает к обеду. Он сказал:
   - Возлюбленные чада, господь вас слышит все равно, а обед подан дав-
  но, ни в коем случае не след опаздывать на обед и нашей злобой беспоко-
  ить бога у его святого порога. Белье постираем и дома.
   Если он этого и не сказал (я не слышал слов), то смысл, надо пола-
  гать, был таков, ибо в конце концов его толстые руки схватили обе морды
  за загривки и сблизили их для мирного