ельнее, чем слушать про чужие подвиги, если я сам бездействую; и не та-
  кой я человек, чтобы долго питаться соком собственной мысли и тенью
  блюд, которых я не ем. Поэтому я обрадовался, когда почтенный Трипе мне
  сказал (бедняга тоже мучился!):
   - Когда слишком долго рассуждаешь о кухне, то становишься, Брюньон,
  как любовник, который слишком много говорит о любви. Я, знаешь, больше
  не могу, я прямо-таки погибаю, дружище, я горю, я пылаю, и внутренности
  мои дымятся. Пойдем-ка их залить и покормить зверя, который гложет мне
  утробу.
   - Мы с ним управимся, - сказал я. - Положись на меня. Против болезни
  голода лучшее лекарство - это еда, сказал некто в древности.
   Мы отправились вдвоем на угол Большой улицы, в гостиницу Гербов Фран-
  ции и Дофина: потому что никто из нас не помышлял о том, чтобы идти до-
  мой в третьем часу дня; Трипе, как и я, побоялся бы застать суп холод-
  ным, а жену кипящей. День был рыночный, комната была набита битком. Но
  если в одиночестве, на просторе за столом, лучше бывает есть, то в дав-
  ке, в гуще добрых товарищей, лучше естся, так что всегда все очень хоро-
  шо.
   На некоторое время мы приумолкли, беседуя лишь in petto [5], то есть
  сердцем и челюстями, с некоей свежепросольной свининкой в капусте, кото-
  рая благоухала и таяла, розовая и нежная. К сему кружка вина, чтобы спа-
  ла с очей пелена, ибо есть и не пить, как говорят наши старики, слепым
  быть. После чего, прочистив зрение и промыв гортань, я снова мог за-
  няться созерцанием