людей и жизни, которые всегда кажутся краше, когда
  поешь.
   За соседним столом кюре из ближних мест сидел против престарелой фер-
  мерши, которая к нему так и ластилась: она нагибалась к нему, вела ка-
  кие-то речи, вбирая голову в черепашьи плечи, выворачивая ее вбок и
  умильно выкатывая на него глазок, словно на исповеди. А кюре внимал ей
  тоже бочком, благосклонно, и, не слушая, на каждый поклон вежливо отве-
  чал поклоном, не переставая при этом глотать, и словно говорил: "Хорошо,
  дочь моя, bsolve te [6]. Все грехи тебе отпущены. Ибо господь благ. Я
  хорошо пообедал. Ибо господь благ. И эта черная колбаса тоже".
   Немного дальше наш нотариус мэтр Пьер Делаво, угощавший коллегу, го-
  ворил о договорах, о свидетелях, о политике, о добродетелях, о деньгах,
  о публике, о римской республике (он республиканец в латинских стихах; но
  в жизни - за мудрость его хвалю - он верный слуга королю).
   А в самой глубине мой блуждающий взор обнаружил Перрена-повара, в си-
  ней блузе, туго накрахмаленной, Перрена из Корволь - д'Оргелье, и так
  как взгляды наши встретились, то он издал голос, встал с места и оклик-
  нул меня. (Я готов побожиться, хоть и грешно, что он заметил меня давно;
  но хитрый вор отвращал свой взор, потому что должен мне, вот уже два го-
  да, за два ореховых комода.) Он подошел ко мне, поднес мне стакан:
   - Всем сердцем, всем сердцем приветствую вас... [7]
   ... Поднес мне второй:
   - Чтобы не сбиться с прямого пути, на обеих ногах нужно идти...
   ...Предложил