ил мне разделить с ним трапезу. Он надеялся, что так как я
  уже пообедал, то я откажусь. Я его поддел: я согласился. Хоть этим по-
  живлюсь!
   Итак, я начал сначала, но на этот раз спокойнее, не торопясь, потому
  что можно было уже не бояться голода. Простые едоки, занятой народ, ко-
  торый ест, как скот, только чтобы насытиться, мало-помалу разошлись; и
  остались одни люди почтенные, люди зрелые и умелые, которые знают цену
  всему прекрасному, хорошему и доброму и для которых доброе блюдо есть
  доброе дело. Дверь была отворена, врывались воздух и солнце, заходили
  три черные курочки и, вытянув тугие шеи, поклевывали крошки под столом и
  лапы старой дремлющей собаке, доносились с улицы женские голоса, крик
  стекольщика и: "Рыба, свежая, рыба! - да рев осла, подобный львиному. На
  пыльной площади два белых вола, запряженных в телегу, лежали неподвижно,
  подвернув ноги под красивые лоснистые бока и с замусленными мордами бла-
  годушно пожевывали слюну. На крыше, на солнышке, ворковали голуби; и
  всем нам было так хорош", что, кажется, погладь нас по спине, мы бы за-
  мурлыкали.
   Разговор завязался всеобщий, от стола к столу, все были заодно,
  по-дружески, по-братски: кюре, повар, нотариус, его товарищ и хозяйка с
  таким нежным именем (ее зовут Бэзла [8], в этом имени заложено обещание;
  она его исполняет, и даже с лихвой). Чтобы удобнее было беседовать, я
  переходил от одного к другому, присаживаясь то здесь, то там. Говорили о
  политике. Для полноты счастья после ужина