я, пожа-
  луй, слишком расщедрился, когда ее создавал.
   Мальчики удались мне не так. Мать подмешала своего, и тесто скисло:
  из четырех двое - богомолы, как и она, вдобавок - враждебных толков.
  Один все время трется среди постных рож, попов, святош; а другой - гуге-
  нот. Сам не понимаю, как это я высидел этих утят. Третий - солдат, вою-
  ет, шатается неведомо где. А что касается четвертого, то это - ничто,
  как есть ничто: мелкий лавочник, безличный, как овца; я зеваю при одной
  мысли о нем. Я узнаю свое племя только с вилкой в кулаке, когда мы си-
  дим, все шестеро, за моим столом. За столом их будить не нужно, все ра-
  ботают дружно; и любо смотреть, когда мы, все шесть, вся дюжина челюс-
  тей, садимся есть, отправляем куски за обе щеки и спускаем вино на самое
  дно.
   После движимости обратимся к дому. Это тоже мое детище. Я его выстро-
  ил кусок за куском, и даже не раз, а три раза, на берегу ленивого Бевро-
  на, жирного и зеленого, полного травы, земли и навоза, при въезде в
  предместье, по ту сторону моста, который, как прилегшая такса, мочит
  брюхо в воде. Как раз напротив возвышается горделивая и легкая башня
  святого Мартына, в вышитой юбочке, и цветистый портал, к которому ведут
  черные и крутые ступени Старого Рима, словно в рай. Моя скорлупка, моя
  халупка расположена вне стен: так что всякий раз, как с башни завидят на
  равнине неприятеля, город запирает ворота, и неприятель является ко мне.
  Хоть я и не прочь покалякать, но без этих гостей я мог бы и