на своем светлом платье; зрачки не могли
  оторваться, словно рыба, проглотившая крючок; и небо, подобно мне, было
  захвачено неводом реки; оно купалось в ней со всеми своими облаками, ко-
  торые цеплялись, плывя, за травы, за камыши; и солнце омывало в воде
  свои золотые волосы. Я подсел к старику, который стерег, волоча ногу,
  двух тощих коров; я осведомился о его здоровье, посоветовал ему надевать
  на ногу чулок, набитый колючей крапивой (я на досуге занимаюсь врачева-
  нием). Он рассказал мне свою жизнь, свои беды и печали, все это весело;
  видимо, обиделся, что я дал ему лет на пять меньше, чем ему было на са-
  мом деле (а было ему семьдесят пять); этим он гордился, ему льстило,
  что, прожив дольше других, он больше других претерпел. Ему казалось ес-
  тественным, чтобы человек терпел, чтобы хорошие страдали вместе с плохи-
  ми, потому что зато милость небесная расточается равномерно и на плохих
  и на хороших, таким образом, в конечном счете все одинаково, все хорошо;
  богатые и бедные, красивые и безобразные, все однажды мирно уснут в
  объятиях того же отца... И его думы, его голос, трескучий, как сверчки в
  траве, журчание плотины, запах дерева и дегтя, доносившийся с ветром от
  пристани, недвижно бегущая вода, красивые отсветы - все сочеталось и
  сливалось с вечерней тишиной.
   Старик ушел, я двинулся домой один, не торопясь, разглядывая круги,
  вращавшиеся на воде, и заложив руки за спину. Я был настолько поглощен
  всеми образами, которые струились вдоль Беврона,