троумнее Улисса, ты морочишь сам
  себя. Ты отлично знаешь, куда идешь! Ты это знал наперед, уже выходя из
  замковых ворот. В часе ходьбы отсюда - ферма Селины, нашей былой кручи-
  ны. Вот мы ее удивим! Но только кто из нас, она или я, будет больше
  удивлен? Уже столько лет я ее не видал! Что-то осталось от ее шуст-
  ренькой рожицы, от лукавой гримасочки моей Ласочки? Я могу смело перед
  ней предстать; теперь уже нечего бояться, чтобы она изгрызла мне сердце
  своими острыми зубками. Сердце мое иссохлось, как старая лоза. Да есть
  ли у нее и зубы-то? Ах, Ласочка, Ласонька, в былые дни как умели сме-
  яться и кусаться они! И потешалась же ты над бедным Брюньоном! И вертела
  же, и крутила же ты им, ой-ой, волчком, ходуном, колесом, как юлой! Что
  ж, если это тебя забавляло, милая моя, ты была права. И баранья же я был
  голова!..
   Я вижу самого себя, как стою, разинув рот, облокотясь обеими руками о
  каменный забор мэтра Медара Ланьо, моего хозяина, научившего меня благо-
  родному искусству ваяния. А по ту сторону забора, по большому огороду,
  смежному со двором, который служил нам мастерской, между грядок латука и
  клубники, розовых редисок, зеленых огурцов и золотистых дынь, расхажива-
  ла, с босыми ногами, с голыми руками и с полуобнаженной грудью, наряжен-
  ная всего лишь в тяжелые рыжие косы, в рубашку из сурового полотна, под
  которой торчали ее крепкие груди, и в короткую юбку, доходившую до ко-
  лен, красивая, бойкая девушка, наклоняя смуглыми и сильными руками две
  лейки,