лейки, полные воды, над курчавыми головами растений, разевавших свои ма-
  ленькие клювы, чтобы пить. А я, обомлев, разевал мой немалый клюв, чтобы
  лучше видеть. Она ходила взад и вперед, опоражнивала лейки, возвращалась
  к цистерне, наполняла их снова, обе разом, выпрямлялась, как тростинка,
  и опять осторожно ступала вдоль узких тропок, по сырой земле, своими
  смышлеными ногами с длинными пальцами, которые словно ощупывали на ходу
  спелую землянику, всю в меду. Колени у нее были круглые и сильные, как у
  мальчишки. Я пожирал ее глазами. Она словно не замечала, что я на нее
  гляжу. Но подходила все ближе и ближе, струя свой легкий дождь; и, очу-
  тившись совсем вблизи, вдруг стрельнула в меня своим глазом... Ай-ай, я
  так и чувствую крючок и тесные петли окрутивших меня сетей. Правду гово-
  рят: "Бабий зрачок, что паучок!" Чуть она меня задела, я заметался... Да
  уж поздно! И так и приник я, глупая муха, к забору, с прилипшими
  крыльями. Она перестала обращать на меня внимание. Присев на корточки,
  она пересаживала капусту. И только изредка коварная зверюшка украдкой
  поглядывала в мою сторону, дабы удостовериться, что добыча не ушла из
  капкана. Я видел, что она посмеивается, и сколько я ни твердил себе:
  "Мой бедный друг, уходи, она над тобой издевается", но, видя, что она
  посмеивается, я и сам посмеивался. И дурацкий же, должно быть, у меня
  был вид! Вдруг она делает прыжок в сторону. Перемахивает через грядку,
  через другую, через третью, бежит, подскакивает,