вит на лету пушок
  одуванчика, мягко плывущий по воздушным струям, и, помахивая рукой, кри-
  чит, глядя на меня:
   - Еще один влюбленный попался! С этими словами она засунула пушистую
  лодочку в вырез своей сорочки, между грудей. Я хоть и дурак, да в сер-
  дечных делах не такой уж сопляк; я ей сказал:
   - Суньте и меня туда! Тут она расхохоталась и, подбочась, расставив
  ноги, ответила мне прямо в лицо:
   - Полюбуйтесь на этого обжору! Не для тебя, губошлеп, зреют мои ябло-
  ки...
   Так, однажды, в августовский вечер, я познакомился с нею, с Ла-
  сонькой, с Ласочкой, с красивой садовницей. Ласочкой ее звали потому,
  что, как у той, у остромордой сударушки, у нее было длинное тело и ма-
  ленькая голова, хитрый пикардийский нос, рот, слегка выступающий вперед
  и хорошо расщепленный, чтобы смеяться и чтобы грызть сердца и орехи. Но
  от ее темно-синих глаз, подернутых дымкой солнечного предгрозья, и от
  уголков ее губ, губ жеманной фавны с жалящей улыбкой, тянулась нить, из
  которой рыжий паук ткал свою паутину, опутывавшую людей.
   С тех пор я проводил половину дня, вместо того чтобы работать, за ро-
  тозейством у забора, пока ступня мэтра Медара, поддавая мне в зад без
  всякой почтительности, не возвращала меня к действительности. Иной раз
  Ласочка кричала, сердясь:
   - Да уж насмотрелся на меня и спереди и сзади! Чего ты еще не видал?
  Должен бы меня знать уже!
   А я, хитро подмигивая глазом, говорил:
   - Женщину и арбуз узнаешь на вкус.
   Как бы охотно я отрезал