щая грудь небес!
  Сколько потом я вырезал изгиб этих красивых рук, этой шеи, этой груди,
  этого алчного рта, этой откинутой назад головы - на створках мебели,
  среди цветущей вязи! Перегнувшись через забор, протянув руку, я отнял, я
  вырвал эту ветвь, которую она обгладывала, я Прильнул к ней ртом, я жад-
  но вбирал губами влажные косточки.
   Встречались мы также и по воскресеньям, на гулянье или у погреба Бо-
  жи. Мы танцевали; я был грациозен, как жердь; любовь меня окрыляла; лю-
  бовь, говорят, учит танцам ослят. И, кажется, ни на минуту мы не перес-
  тавали воевать. Вот уж задира она была! И наслушался же я от нее зубас-
  тых шуточек насчет моего кривого носа, насчет моей разверстой пасти,
  где, по ее словам, можно печь пироги, насчет моей бороды, как у сапожни-
  ка, и всей этой моей фигуры, которую господин кюре считает созданной по
  образу и подобию бога, меня сотворившего. (Вот смеху-то будет, когда мы
  с ним встретимся!) Она не давала мне ни минуты покоя. Впрочем, и я не
  оставался в долгу.
   В конце концов, ей-богу, оба мы начинали распаляться. Помнишь ты, Ко-
  ла, сбор винограда у мэтра Медара Ланьо? Пригласили и Ласочку. Мы рабо-
  тали с нею рядом, согнувшись меж кустов. Наши головы почти соприкаса-
  лись, и по временам моя рука, очищая лозу, задевала случайно ее бедро
  или ногу. Тогда она поднимала свое раскрасневшееся лицо и лягалась, как
  молодая кобылица, или мазала меня по носу липкой гроздью; а я брал соч-
  ную черную кисть и давил об ее золотистую грудь,