еще пуще меня позлить,
  поймать в силок другого такого же дрозда, моего лучшего приятеля Кириаса
  Пинона. Мы с ним были, как два пальца на одной руке. Как Орест и Пилад,
  на всех драках, свадьбах и пирушках мы выступали всегда вдвоем, упражня-
  ясь глоткой, ногой и кулаком. Он был узловат, как дуб, коренаст, крепок
  телом и головой, на слово скор, в деле спор. Он убил бы всякого, кто
  вздумал бы меня обидеть. Его-то как раз она и выбрала, чтобы мне доса-
  дить. Это ей не стоило особого труда. Достаточно было двух-трех пронзи-
  тельных взглядов да полудюжины обычных ужимок. Облечься видом невинным,
  томным, дерзким, рассмеяться, пошушукать, пожеманничать, пощуриться,
  состроить глазки, показать зубки, покусать губки или облизнуть их острым
  язычком, изогнуть шейку, повертеть талией да подрыгать хвостиком, как
  трясогузка, - кого из сынов Адама не подцепят крючочки змеевой дочки?
  Пинон лишился и последнего разума. И с тех пор, взгромоздясь на забор,
  сопя и пыхтя, мы вдвоем сторожили Ласочку. Не разжимая зубов, мы уже об-
  менивались яростными взглядами. А она раздувала огонь и, чтобы его раз-
  задорить, обдавала его иной раз ушатом, ледяной воды. Хоть я и злился, а
  при такой поливке хохотал. Но Пинон, как истая лошадь, бил копытами зем-
  лю. Он ругался, чертыхался, рвал и метал. Он был неспособен понять шут-
  ку, если это была не его собственная (а в таком случае никто, кроме не-
  го, ее не понимал; но сам он смеялся ей за троих). А красотка, как муха
  на меду, наслаждалась,