упиваясь этой любовной бранью; его грубая повадка
  была не похожа на мою; и хотя эта лукавая дочь галльской земли, хохотуш-
  ка и резвушка, была гораздо ближе мне, чем этому скоту, который артачил-
  ся и ржал, брыкался и вонял, но для разнообразия, из любви к новизне и
  чтобы насолить мне, она ему одному дарила обещающие взгляды, манящие
  улыбки. Когда же требовалось исполнить обещанное и расходившийся дурак
  уже собирался трубить победу, она смеялась ему в глаза и оставляла его
  ни с чем. Я, разумеется, смеялся тоже; и раздосадованный Пинон обращал
  свою ярость на меня; ему казалось, что я у него отбиваю его кралю. Дошло
  до того, что однажды он попросту меня попросил уступить ему место. Я
  кротко ответил:
   - Брат, я как раз собирался попросить тебя о том же.
   - В таком случае, брат, - сказал он, - придется нам пробить друг дру-
  гу башку.
   - Я и сам так думал, - ответил я, - но только, Пинон, это мне тяжело.
   - А мне еще тяжелее, мой Брюньон. Так уходи, пожалуйста; хватит одно-
  го петуха на курятник.
   - Верно, - сказал я, - уходи сам: потому что курица моя.
   - Твоя? - закричал он. - Врешь, мужик, деревенщина, простоквашник!
  Она моя, я ее не отдам, никто другой ее не отведает.
   - Мой бедный друг, - говорю, - ты бы лучше на себя взглянул!
  Овернская рожа, репоглот, всякому своя похлебка! Этот бургундский пиро-
  жок - наш; он мне по вкусу, мне его хочется. На твою долю ничего нет.
  Ступай откапывать свою брюкву.
   Грозились, грозились, дошли до кулаков.