о в тот же
  вечер, выйдя из кабачка, увязали узелки, взяли в руки посошки и пошли
  себе в потемках, дураки, торжествуя, как индюки, преисполненные благо-
  дарности к этому доброму Жифлару, который посмеивался своими глазенками
  под жирными веками, раздуваясь от удовольствия во всю ширь своей образи-
  ны, сочной, как кусок свинины.
   На следующее утро мы торжествовали уже меньше. Мы в этом не сознава-
  лись, мы прикидывались хитрецами. Но всякий ломал себе голову и отказы-
  вался понять эту удивительную тактику: чтобы взять крепость, - улепет-
  нуть. Чем выше катилось солнце в круглом небе, тем яснее нам станови-
  лось, что мы опростоволосились. Когда наступил вечер, мы искоса погляды-
  вали друг на друга, непринужденно беседовали о том о сем и думали:
   "Мой милый друг, как ты складно говоришь! Однако ты, видимо, не прочь
  улизнуть. Но только дудки! Я тебя слишком люблю, мой брат, чтобы отпус-
  тить тебя одного. Куда бы ты ни пошел (я знаю, маска, знаю...), я за то-
  бой".
   После многих тщетных попыток отлучиться (мы уже не расставались, даже
  когда шли мочиться), посреди ночи, - мы притворно храпели, снедаемые на
  сеннике любовью и блохами, - Пинон вскочил с постели и завопил:
   - Тысяча богов! Я горю, я горю! Я больше не могу! Я иду обратно...
   Я сказал:
   - Идем обратно.
   Шли мы домой целый день. Солнце садилось. В ожидании темноты мы при-
  таились в лесу Марше. Мы не очень-то жаждали, чтобы узнали о нашем возв-
  ращении: нас подняли бы на смех. А потом хотелось застать