том и потому руководствовался логикой юриста, а
  не логикой солдата, основанной на беспредельном терпении, которое и помогает
  ему выносить непомерные тяготы и жестокости войны. В этом - и Куин это
  прекрасно понимал - и заключалась слабость его аргументов. Разве все, о чем
  он сейчас вспоминал, было предпринято им только ради общих интересов? Или он
  делал что-то и для себя?
   О'Брайен не был уверен, что сможет дать конкретный, четкий ответ. Но сама
  постановка вопроса оказалась бы для него гибельной. Разоблаченный герой
  войны это гражданин, вызывающий всеобщее презрение, обманувший людей,
  поставивший их в неловкое положение. Именно это вызвало бы у них бешеную
  злобу.
   Все это и разъяснил ему по телефону страшный шепот. А услышал его Куин
  потому, что задавал вопросы о троих неизвестных, проникших в здание вечером
  накануне смерти Гувера. На следующее утро исчезли его досье.
   Если бы надо было убедиться в том, что карьера О'Брайена в ФБР пошла под
  уклон, достаточно было заглянуть в карточку учета выполняемых им заданий. Он
  был исключен из состава нескольких комиссий. Его уже не допускали к
  секретным документам, касающимся недавно восстановленных связей бюро с
  Советом национальной безопасности и ЦРУ. Он чаще других стал получать
  назначения на ночное дежурство - это был вашингтонский вариант полевой
  службы безопасности.
   Тут уж поневоле задумаешься о своем будущем.
   Обстоятельства заставили