ующему действию кофе и
  бензедрина. Еще несколько часов, и все закончится. С солидной суммой в
  кармане оба вылетят домой: один - в Прагу, другой - в Марсель.
   Похоронная месса была назначена на одиннадцать, однако первые лимузины
  начали прибывать уже в девять сорок пять.
   Снаружи снимал чех. Внутри, согнувшись в три погибели, стоя на коленях,
  работал француз. Его камера была установлена на пороге, расположенном слева
  от алтаря. Тяжелые портьеры скрывали оператора и аппаратуру. К нагрудному
  карману его куртки было приколото удостоверение личности с гербом
  департамента архивов, придававшее ему вполне официальный вид. Никаких
  вопросов ему не задавали, тем более что никто толком не знал, что это за
  департамент.
   Камера фиксировала всех, кто прибывал на похороны. Торжественные звуки
  органа наполняли церковь. Около алтаря выстроился хор из двадцати пяти
  военных, одетых в черные, отороченные золотом мундиры. В этом одеянии они
  были похожи на инопланетян.
   Началась служба. С одинаково длинными речами выступали и те, кто любил
  покойного, и те, кто его ненавидел. Молитвы, и псалмы чередовались с
  восхвалениями заслуг усопшего. Но, как отметил про себя Варак, звучали они
  как-то холодно и сдержанно. Впрочем, ему это было безразлично. А камеры
  работали.
   И тут Варак услышал знакомый ханжеский голос президента США. Как и
  подобает на похоронах, он произносил речь, полную скорби,