ицу я смог
  лишь совсем недавно. Это в самом деле довольно жуткого вида произведение,
  несомненно очень похожее на "сонную скульптуру" юного Уилкокса.
   Неудивительно, что мой дед был весьма взволнован рассказом скульптора,
  ибо какие же еще мысли могли у него возникнуть, если учесть, что он уже знал
  историю Легресса о загадочном культе, а тут перед ним был молодой человек,
  который увидел во сне не только фигурку и точные изображения иероглифов,
  обнаруженных в луизианских болотах и гренландских льдах, но и встретил во
  сне по крайней мере три слова, в точности повторяющих заклинания эскимосских
  сатанистов и луизианских уродцев? Естественно, что профессор Эйнджелл тут же
  начал свое собственное расследование; хотя по правде сказать, я лично
  подозревал юного Уилкокса в том, что тот, каким-то образом узнав о
  злополучном культе и выдумав серию так называемых "сновидений", решил
  продлить таинственную историю, втянув в это дело моего деда. Записи
  сновидений и вырезки из газет, собранные профессором, были, разумеется,
  серьезным подкреплением его догадок; однако мой рационализм и
  экстравагантность проблемы в целом привели меня к выводу, который я тогда
  считал' наиболее разумным. Поэтому, тщательно изучив рукопись еще и еще раз
  и соотнеся теософические и антропологические суждения с рассказом Легресса,
  я решил поехать в Провиденс, чтобы высказать справедливые упреки в адрес
  скульптора, позволившего себе столь наглый обман серьезного пожилого
  ученого.