ную
  статую, контуры которой оказали на меня такое воздействие, что заставили
  едва ли не задрожать от заключенной в ней мощной и темной силы. Он не мог
  припомнить никаких иных впечатлений, вдохновивших его на это творение,
  помимо своего "сонного барельефа", причем контуры фигуры возникали под его
  руками сами собой. Это был, несомненно, образ гиганта, созданный его бредом
  во время горячки. Очень скоро стало совершенно ясно, что он понятия не имеет
  о тайном культе, хотя настойчивые расспросы моего деда наводили его на
  какие-то мысли; тут, признаться, я вновь подумал, что он каким-то образом
  мог быть наведен на свой кошмарные образы.
   Он рассказывал о своих снах в необычной поэтической манере; пробуждая
  меня воочию увидеть ужасающие картины сырого циклопического города из
  скользкого зеленоватого камня -- чья геометрия, по его словам, была
  совершенно неправильной -- и явственно расслышать беспрерывный
  полусознательный зов из-под земли: "Цтулху фхтагн! Цтулху фхтагн!"
   Слова эти составляли часть жуткого призыва, обращенного к мертвому
  Цтулху, лежащему в своем каменном склепе в Р'льехе, и я, несмотря на
  укоренившийся во мне рационализм, почувствовал глубокое волнение. "Уилкокс,
  -- подумал я, -- все-таки слышал раньше об этом культе, возможно мельком,
  случайно, и вскоре позабыл о нем, а воспоминание это растворилось в массе не
  менее жутких вещей, прочитанных в книгах и бывших плодом его фантазии.
  Позднее, силу его острой впечатлительности,