В конце концов, я нанял на углу Восьмой авеню какого-то
  замызганного бродягу, приволок его в лавку, в которой имелось много
  льда, попросил хозяина доверять ему лед, а сам бросился на поиски
  поршня и механика, способного его установить. Это оказалось крайне
  непростым делом. Теперь уже я, подобно затворнику-доктору, сыпал
  страшными проклятиями, охотясь по городу за поршнем нужного качества и
  размера. Меня терзало чудовищное чувство голода, но нечего было и
  думать о еде в этой кутерьме бесплодных телефонных переговоров,
  напрасной беготни, лихорадочных метаний от конторы к конторе, от
  мастерской к мастерской. Я сновал по городу на автомобилях, я мчался в
  вагонах подземки, я без отдыха измерял шагами мили и мили улиц, и
  добился своей цели. Где-то к полудню я отыскал-таки фирму, готовую
  удовлетворить мои требования и выполнить заказ; около половины второго
  пополудни я вернулся в пансион, где умирал доктор Муньос, со всем
  необходимым и в обществе двух крепких и толковых механиков. Я сделал
  все, что было в моих силах, и надеялся, что успел вовремя.
   Но черный ужас оказался проворнее. В доме я застал небывалый
  переполох; сквозь хор перепуганных голосов прорезался густой бас --
  кто-то громогласно читал молитву. Вонь стояла исключительно мерзкая, и
  один из нищих испанцев, перебирая четки, заявил, что смрад исходит
  из-под запертой двери доктора Муньоса. Нанятый мною бездельник, как
  оказалось, принес лед всего лишь дважды, причем во второй раз выскочил
  из