л
  из квартиры с громкими воплями, выпучив глаза, и бросился вон. Видимо,
  бродяга заглянул куда не следовало, за что и поплатился... Но, как бы
  там ни было, перепуганный бродяга вряд ли стал бы затворять за собой
  дверь; а теперь она была заперта. За дверью царила тишина, лишь
  изредка падали на твердое медленные тягучие капли. Подавляя
  ворочающиеся в глубине души скверные предчувствия, я предложил
  вышибить дверь. Но хозяйка пансиона принесла откуда-то согнутую
  проволоку и, орудуя ею, сумела отпереть замок. Мы заранее подняли
  оконные рамы и распахнули все двери в комнатах четвертого этажа. Лишь
  после этого, зажимая платками носы, мы отважились переступить порог
  этой проклятой комнаты. Сквозь окна ее, выходящие на южную сторону,
  били жаркие лучи послеполуденного солнца.
   От распахнутой двери ванной тянулась полоса черной слизи, вначале
  к входной двери, а оттуда к столу, под которым собралась жуткого вида
  лужа. Уродливые карандашные каракули, будто наощупь начертанные
  слепцом, покрывали оставленный на столе листок, изгаженный той же
  неверной, елозившей по бумаге липкой рукой, поспешно выводившей
  прощальные слова. Далее слизистый след тянулся к кушетке, где и
  заканчивался тем, что описанию не поддается.
   Я не способен, не смею говорить о том, что мы увидели на кушетке.
  Но я все же могу повторить то, что, дрожа как в лихорадке, разобрал на
  гадко липнущем к пальцам листке, прежде чем превратить его в пепел;
  что я с ужасом вычитал, пока хозяйка и