олели некоторые члены
  команды. Они явно страдали нервным перенапряжением, вызванным
  длительностью плаванья, и мучились дурными снами. Некоторые выглядели
  совершенно отупевшими и подавленными: удостоверившись, что они не
  симулируют, я освободил их от вахты. Море было бурно, поэтому мы
  погрузились: на глубине волнение не так беспокоило. Здесь и люди стали
  сравнительно спокойней, несмотря на какое-то странное южное течение,
  которого не было на наших океанографических картах. Стоны больных были
  решительно несносны: но пока они не деморализовывали команду, мы не
  принимали крайних мер. Наш план был оставаться там до пересечения с курсом
  лайнера "Дакия", упомянутом в донесении агентов в Нью-Йорке.
   Рано вечером мы всплыли - море было спокойно. На севере виднелись
  дымы эскадры, но расстояние и наша способность погружаться хранили нас.
  Меня куда больше беспокоила болтовня боцмана Мюллера, который к утру стал
  еще более буйным. Он впал в отвратительное ребячество, нес чушь о
  мертвецах, плавающих за иллюминаторами и глядящих на негр в упор, и что он
  узнал в них тех, кто погиб, пал жертвой наших славных германских побед. А
  еще он сказал, что юноша, которого он нашел и вышвырнул за борт, был их
  вождем. Это было очень мрачно и нездорово: поэтому Мюллеру надели кандалы
  и выдали хорошую порку. Наказание команде не понравилось, но дисциплина
  нужна. Мы также отклонили просьбу делегации, возглавляемой матросом
  Циммером, чтобы изваяние слоновой кости