было выброшено за борт.
   Двадцатого июня матросы Бем и Шмидт, заболевшие накануне, впали в
  буйство. Сожалею, что в состав офицеров не входят врачи, ведь немецкие
  жизни драгоценны: но нескончаемый бред этих двоих и их ужасные проклятия
  настолько подрывали дисциплину, что пришлось принять крутые меры. Команда
  восприняла это мрачно, зато, похоже, успокоилась. Мюллер больше не
  доставлял нам хлопот. Вечером его освободили и он молча вернулся к своим
  обязанностям.
   В течение недели мы все издергались, поджидая "Дакию". Напряжение
  усугублялось исчезновением Мюллера и Циммера, без сомнения, покончивших с
  собой из-за преследовавших их страхов, хотя никто не видел, как они
  бросались за борт. Я был даже рад избавиться от Мюллера: само его молчание
  неблагоприятно влияло на команду. Все теперь старались молчать, словно
  сдерживая тайный страх. Многие заболели, но никто не доставлял хлопот.
  Лейтенант Кленце от бессилия и напряжения выходил из себя по малейшему
  поводу: например, из-за дельфинов, все чаще собиравшихся вокруг У-29,
  из-за крепнущего южного течения, не отмеченного на наших картах.
   Наконец стало ясно, что "Дакию" мы пропустили. Такие неудачи
  случаются, и мы скорее обрадовались, чем огорчились, ведь теперь мы могли
  вернуться в Вильгельмсхавен. Днем двадцать восьмого июня мы повернули на
  север и, несмотря на комичные затруднения из-за необычайных масс
  дельфинов, скоро легли на курс.
   Взрыв в машинном отделении произошел в два часа дня и