низ.
  От резкого перегиба провода разъединились, потребовался ремонт; наконец
  свет появился вновь, наполняя морские глубины подо мной.
   Я не подвластен эмоциям, но то, что открылось мне в электрическом
  свете, вызвало громадное изумление. Хотя, воспитанный в лучших традициях
  прусской Kultur, я не должен был удивляться, ибо геология и традиция
  одинаково говорят нам о великих перемещениях океанских и континентальных
  зон. То, что я видел, было обширным и сложным массивом разрушенных зданий
  величественной, хотя и неузнаваемой архитектуры в разных степенях
  сохранности. Большинство было, видимо, из мрамора, сиявшего белизной в
  луче прожектора; общий план говорил об огромном городе на дне узкой
  долины, с бесчисленными уединенными храмами и виллами на пологих склонах.
  Крыши обрушились, колонны подломились, но дух незапамятно древнего
  величия, который ничто не могло уничтожить, был еще жив.
   Встретившись наконец с Атлантидой, которую до тех пор считал скорее
  мифом, я стал ее ревностным исследователем. По дну долины когда-то бежала
  река; изучая пейзажи тщательнее, я разглядел остатки мраморных и каменных
  мостов и набережных, террас и причалов, некогда зеленых и прекрасных. В
  своем энтузиазме я дошел почти до той же глупости и сентиментальности, что
  и бедный Кленце, и поздно заметил, что южное течение наконец утихло, давая
  У-29 медленно опускаться вниз, на затонувший город, как садятся на землю
  аэропланы. Я так же запоздало понял, что стая необычных дельфинов исчезла.