жертвой необычайной иллюзии - настолько экстравагантной, что я не
  смогу даже рассказать о ней. Мне грезилось, что я различаю в храме
  предметы, предметы неподвижные и движущиеся; казалось, опять зазвучал
  призрачный хорал, явившийся мне, когда я проснулся первый раз. И надо всем
  росли думы и страхи, центром которых были юноша из моря и костяная
  фигурка, облик которой повторялся на фризах и колоннах храма передо мной.
  Я подумал о бедном Кленце - где-то покоится его тело с идолом, которого он
  унес обратно в море? Он предупреждал меня о чем-то, а я не внял - но ведь
  он был мягкохарактерный рейнландец, обезумевший от событий, которые
  пруссак переносит с легкостью.
   Дальше все очень просто. Мое стремление выйти наружу и войти в храм
  стало уже необъяснимым и повелительным зовом, который решительно нельзя
  отвергнуть. Моя собственная немецкая воля больше не контролирует моих
  действий, и с этого времени усилие воли возможно только во второстепенных
  случаях. То же безумие, что погнало Кленце к его смерти, незащищенного, с
  непокрытой головой прямо в океан; но я пруссак и трезвомыслящий человек и
  до конца использую все то немногое, что еще не кончилось. Когда я впервые
  понял, что должен идти, я подготовил свой водолазный костюм, шлем и
  регенератор воздуха для срочного погружения; закончил эту поспешную
  хронику событий в надежде, что она когда-нибудь достигнет мира. Я
  запечатаю манускрипт в бутылку и доверю ее морю, когда насовсем оставлю
  У-29.
  
  
   Во мне