ере
  смешивались с полинезийской эзотерической культурой Ареуя.
   Фон Юитц делал слабые и беспокоящие намеки на реальный контакт с
  культом, так что я вздрагивал, когда читал о том, что говорили насчет его
  смерти.
   Он говорил о развитии некоторых идей, касающихся аспекта Бога-Демона,
  существа, которого не видел ни один человек (за исключением Т'юога,
  который так никогда и не вернулся), и сравнивал эти гипотезы с табу,
  преобладающим в древнем Му, где официально запрещалось думать о том, каков
  внешний вид этого ужаса. Он отмечал странную боязнь шушуканья
  приверженцев, тихих шепотков, болезненного любопытства по отношению к
  точной природе того, что Т'юог, возможно, увидел перед своим концом (если
  конец был), в том ужасающем дочеловеческом здании на горе, теперь
  поглощенной морем. Я чувствовал странную тревогу от коварных и уклончивых
  намеков немецкого эрудита.
   То, что я прочел в "Черной Книге", достаточно подготовило меня к
  статьям в прессе и к событиям, которые начали привлекать внимание весной
  1933. Не могу точно вспомнить, когда именно на меня стали производить
  впечатление участившиеся сообщения о полицейских репрессиях против
  странных, фантастических культов Востока, но где-то в мае или июне я
  понял, что во всем мире происходит удивительная и лихорадочная активность
  в эзотерических или мистических организациях, обычно спокойных и
  стремящихся к тому, чтобы о них пореже вспоминали.
   Не думаю, что я когда-нибудь установил