я путаница оказалась ключом к воспоминанию, которое
  взволновало и расстроило профессора Эйнджелла. Он опросил скульптора с
  научной дотошностью, и неистовой сосредоточенностью взялся изучать барельеф,
  над которым, не осознавая этого, во время сна работал юноша и который увидел
  перед собой, очнувшись, продрогший и одетый в одну лишь ночную рубашку. Как
  сказал впоследствии Уилкокс, мой дед сетовал на свою старость, так как
  считал, что именно она не позволила ему достаточно быстро распознать
  иероглифы и изображения на барельефе. Многие из его вопросов казались
  посетителю совершенно посторонними, в особенности те, которые содержали
  попытку как-то связать его с различными странными культами, сектами или
  сообществами; Уилкокс с недоумением воспринимал неоднократные заверения
  профессора, что тот сохранит в тайне его признание в принадлежности к
  какому-либо из широко распространенных мистических или языческих религиозных
  объединений. Когда же профессор Эйнджелл убедился в полном невежестве
  скульптора в любых культовых вопросах, равно как и в области криптографии,
  он стал добиваться от своего гостя согласия сообщать ему о содержании
  последующих сновидений. Это принесло свои плоды, и после упоминания о первом
  визите рукопись содержала сообщения о ежедневных приходах молодого человека,
  во время которых он рассказывал о ярких эпизодах своих ночных видений, где
  всегда содержались некие ужасающие циклопические пейзажи с нагромождениями
  темных, сочащихся камней, и