лика, они не казались
  мне совершенно незнакомыми. Я слишком хорошо знал, какими они должны были
  быть, поскольку в моем мозгу отчетливо запечатлелись вспоминания о той тиаре
  из музея в Ньюбэрипорте. Это были те самые рыбо-лягушки, отображенные на
  драгоценном украшении -- но теперь живые и ужасные, -- и, глядя на них, я
  также знал, кого именно столь зловеще напомнил мне тот горбатый, украшенный
  тиарой священник, которого я видел в темном дверном проеме церкви.
   Я даже не пытался хотя бы приблизительно подсчитать их численность, ибо
  понимал, что это совершенно немыслимая задача. Я просто видел перед собой
  бесконечные, извивающиеся и содрогающиеся как тело червя волны -- хотя мой
  испуганный, мимолетный взгляд смог выхватить лишь ничтожный фрагмент всей
  представшей передо мной картины. Но уже в следующее мгновение все это
  зловещее действо померкло передо мной, утонув пучине в спасительного и
  милосердного обморока -- первою, который мне довелось испытать за всю свою
  жизнь.
  
   V
  
   Мягкий дневной дождь вывел меня из состояния глубокого забытья, и я
  обнаружил, что по-прежнему лежу в поросшем высокой травой искусственном
  ущелье, вдоль которого тянулись проржавевшие железнодорожные рельсы.
  Нетвердой походкой доковыляв до пролегавшего невдалеке от меня шоссе, я не
  обнаружил на нем ни малейших следов ног, ни мазков свежей грязи. Рыбий запах
  также бесследно исчез. В сероватой дымке к юго-востоку от меня маячили
  исковерканные крыши и безглавые колокольни Иннсмаута, однако на всем
  протяжении