нас в доме. Моя родившаяся в Эркхаме бабка неизменно производила на меня
  странное, поистине устрашающее впечатление, а потому я отнюдь не горевал,
  когда она неожиданно исчезла. Мне тогда было восемь лет, и люди
  поговаривали, что она ушла из дома, не вынеся горя после самоубийства ее
  старшего сына Дугласа -- моего дяди. Он застрелился вскоре после поездки в
  Новую Англию -- несомненно, той самой поездки, благодаря которой его и
  запомнили в кругах Эркхамского Исторического общества.
   Дядя был очень похож на нее, а потому тоже не очень-то мне нравился.
  Мне всегда было немного не по себе, а то и просто страшновато от их
  пристальных, немигающих взглядов. Моя собственная мать и дядя Уолтер никогда
  на меня так не смотрели. Они вообще были очень похожи на своего отца, хотя
  мой маленький бедный кузен Лоуренс -- сын Уолтера -- был почти точной копией
  своей бабки вплоть до тех пор, пока какой-то серьезный недуг не вынудил его
  навсегда уединиться в лечебнице в Кэнтоне. Я не видел его четыре года, но
  мой дядя, регулярно навещавший его, как-то намекнул, что состояние его
  здоровья -- как умственного, так и физического -- крайне тяжелое. Видимо,
  именно это обстоятельство явилось главной причиной безвременной кончины его
  матери два года назад.
   Таким образом, мой дед и его овдовевший сын Уолтер теперь составляли
  кливлендскую ветвь нашей семьи, над которой по-прежнему продолжала зависеть
  тень былых воспоминаний. Мне все так же не нравилось это место, а потому я
  старался как можно скорее завершить свои