обытного, животного страха и отвращения, разогнать
  которую едва ли смогла бы даже самая жизнестойкая оптимистическая философия.
   Фиш-стрит была столь же пустынной, как и Мэйн-стрит, хотя и отличалась
  от нее изобилием кирпичных и каменных складских помещений, находившихся,
  надо сказать, в прекрасном состоянии. Почти как две капли воды на нее
  походила и Уотер-стрит, с тем лишь отличием, что в ней имелись просторные
  проемы, откуда начинался путь к портовым причалам.
   За все это время я не повстречал ни единой живой души, если не считать
  сидевших в отдалении, на волноломе рыбаков, и не услышал ни звука, помимо
  плеска накатывавших на берег гавани приливных волн да отдаленного грохота
  мэнаксетского водопада. Постепенно город начинал все больше действовать мне
  на нервы и я, возвращаясь обратно по расшатанному мосту на Уотер-стрит, то и
  дело украдкой оглядывался назад. Мост на Фиш-стрит, судя по имевшемуся у
  меня плану, и вовсе был разрушен.
   К северу от реки стали попадаться признаки убогой, нищенской жизни -- в
  некоторых домах на Уотер-стрит занимались упаковкой рыбы; изредка попадались
  залатанные крыши с едва дымящимися трубами; откуда-то доносились
  разрозненные, непонятные звуки, а кроме того, кое-где стали попадаться
  скрюченные, еле переставляющие ноги человеческие фигуры, медленно
  передвигающиеся по грязным, немощеным улицам. И все же, даже несмотря на все
  эти слабые проблески жизни, следовало признать, что на меня это чахлое
  подобие людского существования производило еще более гнетущее