аких домов, причем каждый находился в, прекрасном
  состоянии, с изысканно подстриженными лужайками и садами. Самый шикарный из
  них -- с широкими, расположенными террасами цветниками, тянувшимися до самой
  Лафайет-стрит, -- как я понял, принадлежал старику Маршу, пресловутому
  владельцу золотоочистной фабрики. На всех этих улицах я не заметил
  присутствия ни единого человека, и почему-то припомнил, что за все блуждание
  по городу мне на глаза не попадались ни собаки, ни кошки. Другое
  обстоятельство, которое не на шутку озадачило меня в облике даже наиболее
  хорошо сохранившихся и ухоженных домов, было то, что на всех их трех этажах,
  и даже в мансардах, окна были плотно закрыты ставнями. Скрытность и
  непонятная конспиративность являлись, пожалуй, неотъемлемыми чертами этого
  мрачного города забытья и смерти, хотя меня неотступно продолжало
  преследовать ощущение, что за мной буквально повсюду присматривает некий
  потаенный, внимательный и никогда не мигающий взгляд.
   Я невольно вздрогнул, услышав с располагавшейся где-то левее от меня
  старинной звонницы троекратный удар надтреснутого колокола, и тут же
  отчетливо вспомнил очертания приземистой церкви, откуда донесся этот звук.
  Следуя по Вашингтон-стрит в направлении реки, я вступил в новую зону некогда
  процветавшей здесь промышленности и торговли. Вскоре я увидел впереди себя
  остатки развалившейся фабрики, затем еще нескольких аналогичных строений; в
  облике одного из них смутно угадывались остатки некогда существовавшей
  железнодорожной