изборожденным глубокими морщинами щекам заструились слезы, терявшиеся в
  густой бороде. -- Боже, что же довелось мне повидать с той поры, когда я был
  пятнадцатилетним мальчишкой. Мене, мене, текел, упарсин! Как исчезали люди,
  как они накладывали на себя руки -- когда слухи об этом достигали Эркхама,
  Ипсвича, или других городов, там считали, что мы здесь все с ума посходили,
  вот как вы сейчас считаете, что я тоже помешался... Но Боже мой, что мне
  довелось повидать за свою жизнь! Меня бы уже давно прикончили за все то, что
  я знаю, только я успел произнести вторую клятву Дэгона, а потому меня нельзя
  трогать, если только их суд не признает, что я сознательно рассказал о том,
  что знаю... но третью клятву я не произнесу -- я скорее умру, чем сделаю
  это...
   А потом, примерно когда Гражданская война началась, стали подрастать
  дети, которые родились после того сорок шестого года, да, некоторые из
  них... Я тогда сильно перепугался и никогда больше после той ужасной ночи не
  подсматривал за ними, и больше никогда их не видел -- на всю жизнь тогда
  насмотрелся. Нет, ни разу больше не видел, ни одного. А потом я пошел на
  войну, и если бы у меня хватило тогда ума, то ни за что бы не вернулся в эти
  места, уехал бы потом куда глаза глядят, только подальше отсюда. Но парни
  написал и мне, что дела идут в общем-то неплохо, Это, наверное, потому, что
  после шестьдесят третьего в городе постоянно находились правительственные
  войска. А как война закончилась, снова настали черные времена. Люди стали
  разбегаться -- мельницы не работали,