вовало где-то на периферии его сознания, было
  не более чем отдаленным фоном. Он ощущал все примерно так же, как ощущал
  свое сердцебиение - его сердце билось слишком уж быстро и громко для
  кабинета математики солнечным днем августовского вторника. Все происходящее
  вокруг было вполне реальным, таким же реальным, как дыхание свежего ветра,
  проникавшего через открытое окно и касавшегося его щеки. И все же Гарри не
  хватало воздуха - словно утопающему. Или утопающей.
   Подо льдом, где он отчаянно боролся за свою жизнь, солнце было не в
  состоянии согреть его, жужжание осы терялось в бульканий и журчании ледяной
  воды, в звуках, издаваемых пузырящимся воздухом, выходившим из его ноздрей и
  сквозь напряженно сомкнутые в немом крике челюсти. Внизу - чернота,
  замерзающая тина и водоросли, а наверху...
   Толстое ледяное одеяло, а где-то в нем - полынья, в которую он (она?)
  упал, но где она? Борись с течением! Сражайся с ним и плыви, плыви! Подумай
  о Гарри, малыше Гарри! Ты должен жить для него! Ради него. Для Гарри...
   Вот она! Вот она! Спасибо тебе за это, Господи! Спасибо, Господи!
   Он цепляется за края проруби - они остры как стекло. И вдруг - чьи-то
  посланные Небесами руки, опускающиеся в воду, - кажется, что они двигаются
  слишком медленно, почти как в замедленной съемке, ужасно, просто чудовищно
  медлительные. Сильные, поросшие волосами руки. Кольцо на среднем пальце
  правой руки. "Кошачий глаз", оправленный в широкий золотой перстень.