монстрации". Менее чем за месяц его новое
  приобретение сделало его почти полностью независимым.
   Однажды, к концу пятого месяца пребывания Гаррисона в центре (его должны
  были выписать и предоставить самому себе перед Рождеством), его позвали к
  телефону. Он знал, что это будет дурная весть. Последние дни он плохо спал:
  метался и ворочался, - что приводило к беспричинной раздражительности. Он
  страдал от сильных "ложных" болей в животе, вызвавших тошнотворные головные
  боли и даже рвоту, но его физическое здоровье, тем не менее, было, как
  никогда, отличным, фактически он мучился чьими-то симптомами и знал чьими.
  Поэтому, как только он взял трубку, имя "Томас" само собой сорвалось с его
  губ.
   - Ричард, - донесся прерывистый шепот с другого конца провода, - да, это
  Томас. Я позвонил тебе, чтобы сказать многое, но главное - теперь осталось
  недолго.
   У Гаррисона перехватило дыхание.
   - Послушай, - горло предательски пересохло, - я не...
   - Умоляю! - прошептал Шредер. - Даже говорить больно. Просто выслушай
  меня. Потом ты будешь говорить, а я - слушать...
   Мой дом в ларце - твой. Ты всегда должен пускать Зауля Зиберта в
  госпиталь, а Адама Шенка - в библиотеку и обсерваторию. Помимо этого тебе
  принадлежит все поместье, делай в нем, что хочешь, но распоряжаться им ты не
  должен. Оно само позаботится о себе. Финансируется поместье отдельно. Вилли
  Кених знает все тонкости. Теперь слушай внимательно, Ричард. Кроме тех
  трехсот