ровать ее, Я
  попытаюсь, но... Надеюсь, она не будет слишком сильной. Ну...
   - Нет, подождите! - крикнул Гаррисон. - Послушайте, мы разделим ее. Я
  имею в виду боль, последнюю боль. Я сильный, я смогу выдержать. Не
  сдерживайте ее, Томас. Когда придет время, я приму на себя половину.
   - Ричард, о, Ричард... - грустный шепот еле слышался, и Гаррисон, как
  наяву, живо увидел своего собеседника, покачивающего головой. - Как ты глуп!
  Знаешь ли ты, каково умирать?
   - Нет, не знаю. Но я знаю, что не хочу, чтобы вы выстрадали всю эту боль
  один.
   - Я не ошибся в тебе, Ричард, если здесь вообще что-нибудь зависело от
  меня... Еще одно. Не приезжай на кремацию. Там ничего не будет для тебя. И,
  скорее всего, это будет опасно. Ну, я не прощаюсь, Ричард. Давай просто
  скажем "до встречи", да?
   Затем на другом конце раздался щелчок - повесили трубку, и мгновением
  позже - продолжительное и прерывистое заикание прерванной связи. Для
  Гаррисона этот звук значил гораздо больше, чем окончание еще одного
  телефонного разговора...
   Боль пришла ночью через четыре дня. Был конец ноября, вторник, дата,
  которая навсегда отпечатается в сознании Гаррисона, потому что теперь он,
  наконец, узнал, каково умирать или, по крайней мере, какой была смерть
  Томаса Шредера.
   Боль заявила о себе в предыдущие воскресенье и понедельник - жжение в
  груди, кишечнике и пояснице словно некий страшный яд или кислота разъедали
  его изнутри.