он знал, что эти боли нельзя было устранить при помощи
  таблеток или уколов. Какой смысл накачивать лекарствами его, когда болело не
  его тело? Это болело тело Томаса Шредера.
   До той ночи - во вторник - боль была терпимой. Она приходила
  повторяющимися спазмами и уходила, когда, как догадывался Гаррисон, доктора
  давали Шредеру обезболивающее ,но во вторник ночью...
   К отбою он выглядел таким больным, что матрона, заметившая, что он плохо
  спит, прописала ему снотворное и порекомендовала раньше лечь спать.
  Гаррисон, ослабевший от приступов и жаждавший хоть ненадолго забыться,
  довольно легко уступил. К десяти вечера он уже спал, а к полуночи у него
  началась агония. Разбуженный непрерывно усиливающейся болью, в
  полубессознательном состоянии и с одурманенной лекарством головой он был так
  слаб, что даже не мог разрыдаться. Он мог только лежать, обхватив себя
  руками и потея. Его постель, казалось, промокла насквозь.
   Затем, около часа ночи, он окончательно пришел в себя и сел прямо.
  Внутренним зрением он увидел говорящего Шредера.
   Ричард, вот оно. Я не могу больше сдерживать боль. Слишком слаб. То, что
  ты испытал до этого, ничто по сравнению с тем, что тебе предстоит пережить
  теперь. Извини. Черт бы побрал этих докторов. Я думал, что они мои..., но..,
  у них этика. Они не прикончат меня. И - да поможет мне Бог - я не знаю, как
  там будет, в том, другом, месте, и я боюсь его!
   Затем...
   Слепящий