свет в сознании Гаррисона, невероятная агония в его теле. Вся
  его сущность была разорвана болью!.
   Он попытался заплакать, но не смог. Боль заморозила слезы в горле,
  превращая плач в бульканье. Он силился вдохнуть воздух, но его расширяющиеся
  легкие, казалось, давили на органы, которые и без того горели в собственном
  аду. В приливе жестокой боли он корчился, извивался в судорогах и бился
  головой о стену. Он хватался за живот и грудь, чувствовал, как из каждой его
  поры липким потоком текут кровь и слезы, смешанные с потом.
   Он не мог кричать, потому что судорожно хватал воздух и задыхался от
  боли, которую тот приносил он не мог смягчить приступы агонии, потому что
  они были не его, а того, другого, переселяющиеся в его тело из обезумевшего
  разума Томаса Шредера.
   К двум часам ночи Гаррисон понял, что тоже умрет. Он дважды на мгновение
  терял сознание и приходил в себя, казалось, только для того, чтобы его
  захлестнули свежие волны агонии. Его вырвало через силу на пол, и от желчи
  поднимался пар. В ней была кровь. Кровь текла из носа, из прокушенных губ,
  из глубоких царапин, которые он оставлял на груди и животе.
   - Томас! - кричал он в безмолвной агонии. - Томас, ты и меня убиваешь
  тоже!
   Никакого ответа, кроме нового прилива муки - накатившегося режущего
  набухания нервных окончаний, растворенных в медном купоросе, крик души,
  снова и снова отзывающийся эхом в его мозгу. Приступы Гаррисона стали такими
  жестокими,