, что и без того согнутый почти пополам он слетел с кровати и бился
  на полу, как червяк на крючке.
   - Умирай, ты, ублюдок, умирай! - кричал он в телепатическую пустоту между
  их сознаниями. - Умирай, ради Бога! Умирай, Томас, умирай!
   Кислота каплями падала ему в глаза, уши, мозг. Огонь лизал его легкие,
  сердце, самую его душу, которая угрожала покинуть тело. Кровь струилась из
  носа, капала из сведенного судорогой рта.
   - Будь ты проклят, Томас. Если ты не умрешь, тогда умру я!
   Он бился головой об пол снова и снова. Господи, ему не хватало сил
  размозжить себе голову! Он нашел бутылку, упавшую с тумбочки и разбившуюся
  при падении. Острый край отбитого горлышка порезал ему руку, когда Гаррисон
  подносил его к горлу. Одно стремительное движение этого стеклянного кинжала,
  один быстрый удар, которого он даже не почувствует в потоке мучений,
  истязающих его...
   ...Дверь распахнулась, и молодой психотерапевт, дежуривший ночью, вбежал
  в палату. Последнюю пару часов он прогуливался, болтая с медсестрой по
  садику центра и, в сущности, почти добился желаемого. Он уже привел ее на
  травку, в уютную тень куста, когда из комнаты Гаррисона донесся невероятно
  сильный грохот. Оттуда всю ночь доносился шум, но Гаррисон был еще тот
  парень и, наверное, развлекался с какой-нибудь своей медсестрой - так думал
  дежурный врач, но грохот заставил его отказаться от этой мысли. Грохот и
  сдавленные, из последних сил крики Гаррисона: "Умри..,