в центр "Хэйлинг Айланд" на своем серебристом
  "мерседесе", Гаррисон представил его персоналу и друзьям как "господин
  Кених, мой человек", кем в точности и был этот стриженый немец. Одетый в
  костюм наподобие формы, Кених выглядел одновременно и шофером, и слугой
  богатого джентльмена, и доверенным, и компаньоном, он и вел себя
  соответственно. Гаррисон был "сэр", он был "Вилли", и когда первое изумление
  прошло, тогда персонал центра, в особенности матрона, начал понимать,
  насколько не правильно они представляли себе бывшего капрала. Возможно, это
  кое-что объясняло из его прежней непокорности, хотя Гаррисон никогда не
  считал себя непокорным.
   Что касается матроны, ее роль в центре наконец-то дошла до Гаррисона, и
  теперь он уважал ее даже больше, чем кого бы то ни было. Вот почему в
  холодное утро декабрьского понедельника, когда его официально выписали (то
  есть, когда его "реабилитировали") и он, в конце концов, стал сам себе
  хозяин, Гаррисон крепко обнял ее.
   - Слушай, матрона, я взял твой номер. Ты не так уж неисправима,
  сестренка! - произнес он голосом Джеймса Кегни.
   - Сестра-хозяйка для вас, мистер Гаррисон, - ответила она, но за
  грубостью было непривычное тепло, затем она нагнулась и зашептала ему в
  самое ухо.
   - Послушай, я не знаю, как у тебя это получается в действительности, и у
  меня возникает вопрос, знаю ли я вообще, кто ты такой, но, черт возьми,
  действуешь ты