, что осталось на вечер и остаток ночи, было странно пустым. Кених
  помог Гаррисону переодеться в серую рубашку и новый светло-синий костюм на
  ярко-красной подкладке с открытым воротом. Из нагрудного кармана торчал
  носовой платок. На ногах у него были синие замшевые туфли, которые,
  несомненно, уже вышли из моды. Гаррисон чувствовал себя лучше, чем
  когда-либо за последние несколько лет, и в то же время ощущал какую-то
  пустоту.
   В девять тридцать после небольшого ужина капрал и Кених отправились в
  бар. Он находился в личных апартаментах. Шредера, откуда из открытых окон с
  легким ветерком доносилась мелодичная музыка. Для Гаррисона были
  приготовлены плохой бренди и крошечные стаканчики сладкой, острой камандерии
  - еще одно напоминание о его днях на Кипре.
   Однако ночь была пуста, и Гаррисон начал чувствовать некоторую
  подавленность, может быть из-за выпитого. Он пил слишком много, болтал
  слишком много, слишком много работал на публику. Да, он работал на публику -
  на Шредера. Но промышленник оставался спокойным и невозмутимым.
   Мина, секретарша Шредера, сидела с Гаррисоном у стойки бара и, держа его
  руку, говорила на ломаном английском, что одновременно и привлекало, и
  отталкивало его. Его притягивала ее чувственность, а отталкивала
  непосредственная небрежная манера поведения. Его развлекало, когда она
  приказывала ему сделать что-нибудь тоном, не терпящим возражения.